• Редакция

Камертон: история одной женщины (часть 1)*

18+



Он не любил неискренних людей, некрепкий алкоголь и громкие звуки. Тронутый безмолвным, благодарным безмыслием, он протянул ласкающую руку к ее бёдрам: кожа была на ощупь неровной и горячей – все, как он любил. Лиз была вся «неровной и горячей». Он это чувствовал.

Волосы ее – чёрный водопад – расплескались по подушке. Теплый луч скользнул по стене и спустился на пол. Их «пятничная» квартира – воплощение минимализма: пастельные тона и много пространства для мыслей и ощущений.

Что он подумал бы о ее спальне? Она – в два раза меньше. Что сказал бы о ее цветастом покрывале и пухлых подушках, о безделушках, привезенных из путешествий, которые повсюду в огромном количестве: на туалетном столике, на подоконнике, на книжных полках? Что – о грудах листочков, писем, и научно-популярных книг – по обе стороны кровати? На кухне – о трех пустых кофейных чашках, о пепельнице, до краев наполненных окурками? У него – в нижнем отделении шкафа лежат пять свитеров: два – серых, один синий, один черный и один коричневый; четыре стопки рубашек, голубые, бежевые, бордовые и кипенно-белые. У нее – в углу шкафа скопилось грязное белье.

Она прикрыла глаза. О чем он думает сейчас? Она – о том, что он гол перед ней. Но пахнет – как и прежде – женщинами. Казалось, у Михаэля нет собственного запаха, все – чужие, и все – разные! Какие именно – сразу не услышишь. Но один аромат она не спутает ни с чем: Боб Алиано смешал туберозно-жасминовое мыло и солнечный свет в одном флаконе, получив «Beverly Hills» – запах ее матери. Быть может, на нем – запах его жены? Либет не знала правды: это запрещено было обсуждать. Впрочем, уже не важно. Сегодня – пятница, Лиз любила этот день недели: с утра и до 17:30, почти каждую неделю, Михаэль был рядом.

Выражение агонии на лице сменилось нечеловеческим, почти экзальтированным спокойствием. Он прижал ее к себе, тихий стон Лизбет нарушил тишину. Она – в руках. Вся. Хотелось продолжить, но Микаэль залюбовался ею. Цвет ее кожи напоминал цвет меди. Глаза – раскосые, губы полные, красивой формы. Волосы – черные, немного жесткие, с голубым отливом, как вороново крыло, длинные и блестящие. На ней была неприлично короткая красная юбка – символ пошлости.

Лизбет знала, что если он так на нее смотрит, значит – не хочет совладать с нею, не хочет секса, он хочет обладать.

Она не умеет так. Умеет – по-другому. Как сказала бы ее бабуля Софи: «Если страшный – обязательно – честный. Надо брать». В представлении Лизбет – он не был красавчиком. Обычный, просто – обычный. Рост – сто семьдесят пять, эндоморф с фигурой «кабачок», которая перевешивает собственные амбиции. Утверждал, что бреется только по пятницам – в день прихода к Лизбет: чтобы не раздражать ее нежную кожу своей щетиной. Глаза – цвета виски. Впрочем, на это Михаэль всегда добавлял: «Цвет этих глаз зависит от того, сколько я волью в себя «Финиша».[1]

Голос – это то, от чего Лиз из маленькой притворной хищницы превращалась в кроткую лань – тело съеживалось при звуке его голоса.

– Это не голос, а подзлоститель мне в еду, Вы же это знаете?

– Конечно! А ещё – он вызывает привыкание.

– Ага, и передозировку.

– Не он!

– И он – тоже.

Она восхищалась им – всем телом. Ее тело – как камертон. Что оно поддается, раскрывается, будто нет никаких границ, никаких барьеров – обман, конечно: так сразу – не бывает. Но зато – годы бесконечного трюкачества остались позади: теперь – не нужно слушать: «О, моя дорогая, моя дорогая» и стонать в ответ, как по приказу. Все – иначе.

Его руки скользили по её телу с непринуждённый естественностью. Кажется, он уже изучил тело Лиз, и это приводило её в растерянность. Она не знала, что думать, – не до конца была уверена в собственных мыслях.

Несколько лет назад, освободившись от тяжелых подростковых комплексов, Лиз внимательно изучила свое тело и обнаружила, что оно "ничего так". Она, конечно, знала: некоторые ее части выглядели бы лучше, если бы душа и тело соответствовали друг другу, но больше десяти лет – это несовершенство ее не волновало. Теперь же – когда она критиковала себя, сразу же отмечала, что каждый недостаток искупается каким-то преимуществом: таким образом она пришла к очень приемлемому балансу. Этому её научил Михаэль. Как конкретно – она не могла сказать. Наверное, обожанием. Диким, почти животным, но хорошо контролируемым.

Она никогда не прыгала через скакалку, но скакалка в её квартире появилась; никогда не пела, но серебряный микрофон с толстым чёрным шнуром занял почетное место в её комнате. С тех пор как она стала взрослой, она не изменилась в весе, и жила, так сказать, в одном теле. Теперь это было то же самое тело, но изменившееся до неузнаваемости: гибкое, грациозное, гладкое, желанное.

Часть руки, переходящая в полость локтевого сустава, где две синие вены просвечивали сквозь медную, восхитительно кожу в еле заметных рубцах; шелковистый живот; изысканная линия, переходящая в бедра – нежная на ощупь, с очень тонкой, очень чувствительной к любым воздействиям, кожей.

Лизбет еле слышно скрипнула зубами – тело сладко ныло от боли: сегодня Михаэль был груб, потому что она была капризна.


***

28 октября. Прошло 8 месяцев с момента их знакомства. И она все ещё задавалась вопросом: как это может быть таким возбуждающим? Задумавшись, Лиз ударилась пальцем об угол массивного стола – чуть не выронила из рук кружку с чаем. Она добрых двадцать минут не могла сосредоточиться на работе: настолько острой и всепоглощающей была боль.

Для неё разница между болью и наслаждением стала менее очевидной. Это было похоже на две стороны монеты. Чувства – качественно разные, но одинаково сильные и ведущие к одному и тому же результату. Боль всегда была прелюдией к наслаждению, всегда вела, более или менее долгим путем – к оргазму; она стала для нее такой же сладкой, такой же желанной, такой же неотделимой от физической любви. Но Лиз не была мазохисткой.


Его руки скользнули вокруг, поглаживая по спине, притягивая ее ещё ближе. Лиз дрожала от возбуждения, чувствуя пальцы Михаэля на своей груди; все в ней отзывалось на его прикосновение, на единение его тела с ее.

– Вы загипнотизированы противоречивыми эмоциями, бегущими по моему лицу?

– Вовсе нет! – усмехнулся Михаэль.

Ее дыхание превратилось в тихий всхлип, который она пыталась безуспешно сдержать; прикусила губу, пытаясь взять себя в руки, но вдруг – вздрогнула от громкого звука захлопнутой двери машины, припаркованной под окнами. Несколько секунд спустя, в открытую форточку ворвалось пьяное пение: «Мне не страшны-ы-ы-ы высокие го-о-оры, глубокие но-о-о-ры, седые мор-я-я-я: сегодня счастлив я-я-я!!». Чтобы она зря не отвлекалась, Михаэль убрал руку от ее волос, сделал небольшой шаг назад и достал нож

<…>

Сладкая, медленная судорога внизу живота, горячие, липкие бедра и громкий стон, сорванный с губ – резко, болезненно: как срывают струп с раны. Лизбет пробовала поднять голову – все поплыло перед ней, и она была вынуждена вновь закрыть глаза.

<…>

Они забрались под одеяло в двуспальную кровать. Михаэль игриво бросил в ее лицо подушку:

– Со светом и под одеялом…

***

Запах горячих круассанов и капучино витал в воздухе каждый раз, когда она шла на работу – в мастерскую «Плабэй». Лиз почти никогда не останавливалась позавтракать по пути. Она обычно не завтракала – у нее не было аппетита, а потом – если она была сыта, она хотела спать. Сегодня она остановилась у киоска со сладким, чтобы купить лакричные палочки – они помогали ей удерживать внимание и спасали от перепадов давления.

Безликая, скрытая, неосвещенная и далекая от центра улица, местами заросшая сорняками – путь на работу. На самом деле, город Клеахелес – городская аномалия. Многое казалось полуразрушенным и ветхим: здания, улицы и дороги не ремонтировали уже лет восемьдесят. В то же время город был полон жизни и завораживал своей неповторимой красотой.


Кисти и темпера лежат там, где Лизбет оставила их в четверг, в том же строгом порядке. Никто их не трогал, и это обнадеживало ее: она терпеть не могла, когда кто-то без разрешения брал ее вещи. Фреска тоже в порядке, с ней ничего не случилось. Это может показаться странным, но если оставлять произведение искусства без присмотра в период реставрации, с ним может случиться много неприятностей. Каждое утро Лиз боялась обнаружить на фреске новое мокрое пятно, муравьиную колонию или отпечатки пальцев.

Широкий комбинезон, красная водолазка, синие шлепанцы и две косички; надевая свою рабочую одежду, она становилась похожей на девочку. Забравшись на стремянку, Лиз начинала работу.

– Как дела, Лиз?

– Хорошо спасибо, – произнесла Лизбет, стараясь говорить беззаботно. Её взгляд был прикован к фреске. Она чувствовала себя маленькой и неуклюжей в бесформенном комбинезоне.

– А как работа?

– Ну как сказать…

– Знаешь ли ты, что на стремянке смотришься гораздо симпатичнее, чем на стуле у барной стойки?

– Приму это как комплимент.

– Это и есть комплимент.

– Извините, но я очень занята. – произнесла Лиз, поворачиваясь к фреске.

– Конечно, – ответил он с понимающей улыбкой – Тебе не нравится, когда кто-то рядом, когда ты работаешь. Ты все очень доходчиво объяснила.

Михаэль тихонько засмеялся и отправился прочь.

– Вот именно, – с наигранным возмущением бормотала Лизбет

Как только она осталась одна, она спустилась со стремянки – ей нужна лакрица. Присутствие любого человека мешает ей, а его присутствие – особенно отвлекает. Она сделала глубокий вдох и решила начать все сначала, в то время как кусочек лакрицы таял на ее языке.

«Черт, краска совсем высохла! Теперь придется все выбросить помыть чашки и заново смешать все составляющие! Ох, Михаэль!» – нервно покусывая губу, стонала Лиз.


Темные круги под глазами, чувственные губы, темные волосы, давно не тронутые ножницами. На вид ему чуть больше сорока. Насколько знала Лизбет, он закончил механико-технологический факультет, был неплохим специалистом-технологом. В «Плабэй» устроился работать около двух месяцев назад. Сразу стал любимцем женщин. Всех. Кроме Лизбет. Ее он раздражал: она в нем видела похотливого кобеля, что увивается за каждой юбкой, он – редко обращал на Лиз внимание. Это тоже ее раздражало. Помнит она, как в первый рабочий день он пришел знакомиться.

– Лизбет Грис, – говорит она, глядя на фреску. – Реставратор.

– Привет, – улыбается, – Михаэль Зансе. – Технолог. Очень приятно, – он пожимает ей руку, и она чувствует шероховатость его кожи – должно быть, она была такой грубой от тяжелой работы.

– Эта картина излучает удивительную чувственность.

– Это Томаш Рут. «Вселенная убивает красоту. Аура распада добавляет к этому кульминационному драматическому моменту войну духовного и физического", – размышляет художник. – Я надеюсь передать красоту такой, какая она есть на самом деле». Для себя я эту фреску называю «Орфей и Эвридика». Эта история – одна из самых красивых и трогательных любовных историй в древнегреческой мифологии. Чувства героев были настолько сильны, что даже мрачный Аид, владыка царства мертвых, пошел против всех правил и согласился освободить душу умершей Эвридики.

– Знаем, знаем. «Просто так надавать пощёчин в беспощадной, большой игре, рассмеяться и вместе кончить в тёмной комнате на ковре. От того, что сегодня небо, свежим ветром сразив под дых, нам сулило с тобой победы – безусловные – на двоих. Потому, что никто, похоже, в этих древних, как мир, боях, никогда, так как ты, не сможет прохрипеть в тишине: «Моя…»».

– А это тут причём? Это Ваше стихотворение? Оно безобразно и пошло! Вы ничего не смыслите в искусстве!

Лиз будто ужалили. Что именно ее разозлило, понять было сложно. Но она уже не смотрела на коллегу с прежним любопытством.

Нет, не мое. Найдено когда-то в Сети, давно. «Плабэй – отличное место. Это потрясающе! Большая честь быть здесь, не так ли?

«Так было до сегодняшнего дня, до твоего появления» – подумала Лизбет про себя, но сказать это вслух не хватило смелости.

Извините, но у меня нет на Вас больше времени. Мне нужно работать!

Конечно, конечно!

Черные льняные брюки, рубашка наполовину расстегнута. На загорелой груди видна темная поросль. На нем старые кроссовки – швы во многих местах разошлись. Не очень опрятный, но будто полный таинственной и дикой силы.

До скорой встречи! – улыбнулся Михаэль и направился к выходу.

Взобравшись заново на стремянку, чтобы рассмотреть поближе оттенок, Лиз попробовала старую краску – не то. Сделав глубокий вдох, чтобы избавиться от этого странного, волнующего чувства от знакомства – Лиз вновь принялась за работу: стоит попробовать красный тон, который она купила вчера.

[1] Купажированный виски The Six Isles Pomerol Cask Finish

* Употребление алкоголя вредит Вашему здоровью


Старчикова Елена

Просмотров: 45Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все